О Марине СКИРДЕ я впервые узнал прошлой осенью, когда по просьбе друзей искал для их дочери-первоклассницы специализированные экскурсии в киевских музеях. Признаться, выбора особого не было — для маленьких детей во взрослых музеях ничего по-настоящему интересного в общем-то не предлагали — обычно все сводилось к банальным «школьным» экскурсиям.
Столкнувшись с трудностями, я приуныл и выполнил поручение спустя рукава — «для отмазки» нашел на сайте Национального художественного музея упоминание о некой инновационной программе «Стратегия визуального мышления», куда приглашали даже дошкольников, и поделился этой ссылкой с друзьями. Те стали с дочерью раз в месяц ходить в музей на занятия (благо абонемент на весь сезон стоил всего 50 грн). Я подробностями лекций не интересовался — до тех пор, пока на недавних «посиделках» в узком кругу семилетний ребенок не раскритиковал жестко родного дядю Володю, признавшегося, что не понимает «всяких там черных квадратов». Маленькая Оля выдала такую лекцию об абстракционизме, что покрасневший дядя извинился, пообещал исправиться и эстетически вырасти. Мне же не оставалось ничего другого, как отправиться за интервью к Марине Скирде, соавтору и активному пропагандисту вышеупомянутой программы, замдиректора по научно-просветительской работе Национального художественного музея Украины и просто ослепительной женщине — увидев ее, начинаешь верить, что в 18 лет, на первом курсе Киевского художественного института ей предлагали руку и сердце минимум 18 раз.
Работа — спрашивать
— Что такое вы делаете с маленькими детьми, что те начинают вдруг разбираться в искусстве? Ведь они вовсе не повторяют какие-то заученные, шаблонные фразы.
— Я задаю им вопросы.
Почему вопросы? Чтобы создавалось ощущение участия в неком открытии. Ведь сколько не рассказывай человеку, пока он не переживет опыт лично, пока сам не «изобретет велосипед», — ничего не поймет и не запомнит. Поэтому мы начинаем с живого впечатления.
Что происходит на занятиях программы «Стратегии визуального мышления»? Приходя раз в месяц в музей, дети 6-7 лет рассматривают три произведения искусства. И начинают их обсуждать. Процесс обсуждения очень необычен — детям не предлагается готовых рецептов. Я как ведущая от себя вообще не вношу никакой информации, не употребляю слов «композиция», «фактура», «свет»… Эти понятия присутствуют лишь в той мере, в какой сами дети об этом готовы и могут говорить.
Ведущий лишь показывает, как можно прийти к какому-либо умозаключению. А именно — задав вопрос. Получив ответ, учимся проверять его — то есть учимся аргументировать свои мысли.
В группе мы опираемся не только на опыт каждого конкретного ребенка, — на опыт всей группы. Происходит мозговой штурм. В результате дети учатся общаться.
— Все это не очень похоже на традиционный просветительский, образовательный проект.
— А что такое просвещение? Его цель — самостановление личности. Дети в нашей программе учатся постигать действительность, — задавая вопросы. Учатся связно говорить, различать разные типы мыслей, корректно отстаивать свою правоту.
И не так, как делали это прежде — они уже задают уточняющие вопросы и требуют адекватной аргументации, чем ставят в тупик родителей и педагогов.
Знаете, что говорят дети после первого занятия? «Я чувствовал, как у меня мысли шевелятся»! Или: «Мне было очень приятно, что меня слышат». Последнее, кстати, обескураживает родителей — ведь они думали, что прислушивались к ребенку всегда!
Некоторые — правда, весьма редко — этого не выдерживают и больше детей не приводят. Они понимают, что ребенок выходит здесь из-под контроля их незыблемого авторитета, обретает уверенность в том, что тоже имеет право на собственное мнение.
— И все же многие родители вас спросят — как можно обсуждать с ребенком серьезное произведение искусства, если маленькие дети не могут еще оценить его в историческом контексте? Взрослые сами нередко плохо понимают живопись…
— Произведение искусства адресовано всем. Гениальная картина многослойна, актуальна всегда, и прочесть ее на своем уровне может каждый — она как зеркало, отражающее зрителя. У детей отсутствует внутренний цензор — они рождают такие мысли, что я каждый раз делаю для себя новые открытия — хотя я профессионал. Так что мне лично это тоже очень интересно. Впрочем, мы ведь не ограничиваем эту программу детьми — в музее работает клуб для взрослых «Искусство — пространство общения», где звучат те же открытые вопросы, на которые не может быть прямого и единственно правильного ответа.
— То, что вы делаете в музее, достаточно нетрадиционно. Не бывает конфликтов с коллегами?
— Когда я шесть лет назад пришла в Национальный художественный музей (до этого работала в Киевском музее русского искусства), и проводила первое занятие, смотрители — самые строгие ревнители традиций — были шокированы. Они говорили: «Надо же! Экскурсовод настолько не знает предмета, что сам расспрашивает посетителей!».
Узнав о моих методах работы, почти вся старая команда просветительского отдела уволилась. Зато пришли новые, молодые энтузиасты, сложилась уникальная команда профессионалов.
Наш путь — предлагать человеку качественный интеллектуальный продукт. Выставка — это не просто картины, висящие на стенах. Скажем, у нас есть традиция устраивать экспозиции для детей. Хит прошлого сезона — выставка абстрактной живописи. Она предполагала, что ребенок приходит и начинает играть. Он играет, например, в цветные кубики или одевается в разноцветные драпировки, — при этом постигает азы теории цвета. Кроме экспликаций и небольшого словарика, мы предлагали специально разработанные для нас компьютерные игры, которые помогают понять суть цвета, природу света, поговорить о пространстве…
У нас не было отбоя от посетителей! После детей наибольшим спросом эта выставка пользовалась у студентов театрального института. Они ходили одна группа за другой — так их поражали «декорации», «костюмы» и т. д. «Ружье выстрелило» и для родителей — они бросались в эти приключения, и если сначала недоумевали, как беспредметную живопись вообще можно показывать детям, то потом говорили: «Ах, пожалуй, я и сам что-то понял!».
Подальше от рынка
— Сегодня в массовом сознании профессия искусствоведа, тем более экскурсовода достаточно малопрестижна. Неужели вы с детства мечтали об этой работе?
— Уже в первом классе, когда учительница просила написать сочинение на тему «кем ты хочешь быть», я выводила страшное и сложное слово «искусствовед». Да и как иначе: мой папа, Юрий Скирда — художник, известный мультипликатор, моя мама — искусствовед. Я знала, что все дети сначала идут в садик, потом в школу, а затем в художественный институт. Третьяковка, Эрмитаж — это то, что мене было знакомо с 6 7 лет. Так что для меня выбора не существовало.
И я чувствовала, что это элитарная профессия. Таких людей мало, страшно далеки они от народа… Их не может и не должно быть много. Еще когда училась в художественном институте, удивлялась — как можно каждый год выпускать по 8 искусствоведов? Куда они потом денутся?
Экскурсоводы должны быть звездами, это элита музейного сообщества. Я понимаю, что нечем гордиться, если в книге отзывов обо мне в свое время писали: «Она так хорошо рассказывала о картинах, что на них можно было даже не смотреть». Нельзя затмевать сам объект. Но когда выстраивается очередь, чтобы купить абонемент ко мне в лекторий, я искренне рада. И счастлива, когда о моих учениках говорят: «Они блистают».
Музеем нужно жить. Знаете, Федор Эрнст, первый заведующий художественного отдела в нашем музее, в свое время сидел в лагерях. Когда он попал на Беломорканал в 1933 г., этот фанатик своего дела организовал музей Беломорканала, который существует и поныне. Он просто не мог иначе! И такие люди — мои духовные наставники.
— А у вас чувство особой миссии, сверхзадачи есть?
— Сверхзадача есть, но пафоса по отношению к ней нет. Сверхзадача для меня — никогда не останавливаться в своем развитии. А музей — это тот рай, где можно спрятаться от всяких социальных, житейских глупостей.
А вообще я делаю свою работу из эгоистических соображений. Если рядом со мной появится больше людей, разделяющих мой образ мысли и мои ценности, то мне самой будет жить легче. Я хочу окружить себя себе же подобными.
— Директором какого музея вы хотите стать?
— Я не хочу быть директором музея. Это предполагает слишком большую долю общения с не слишком приятным мне сегментом социума. Деньги, политика, министерство — этого совсем не хочется.
— А попробовать себя в арт-бизнесе вам не интересно?
— Было очень много таких предложений. Но торговать произведениями искусства — это слишком уныло. Я испытываю брезгливость по отношению к денежным знакам, не хочу и не умею их считать. Музей тем и прелестен, что он позволяет быть вдалеке от арт-рынка.
Что некрасиво, то безнравственно!
— Банальный вопрос, но как часто вы бываете в других музеях?
— Мы с коллегами, когда встречаем этот вопрос в анкетах, начинаем хохотать. На самом деле мы нечасто ходим в музеи — в Киеве по крайней мере. Обычно делаю это, когда бываю в других городах.
— Это профессиональное любопытство?
— Нет, это способ путешествовать. Я же по магазинам не хожу, не люблю и рестораны.
— А как проводите типичный выходной день?
— Если на работе я крайне общительный человек, но вне ее стараюсь молчать. Люблю пустынные, безлюдные места и дикую природу. Даже в окрестностях Киева, на Десне нам с мужем удается найти достаточно дикие места. Мы там путешествуем. У нас есть хорошее правило — никогда не возвращаться. Даже если забрели в болото, всегда идем вперед. Можем переплывать реки, держа котомку в руке — все это бесконечно радует.
— Ваш дом наверняка тоже похож на музей. У вас есть своя коллекция?
— Согласно неписаным правилам музейный работник не должен покупать или продавать предметы искусства. Но мой отец, мой муж, многие друзья — художники. А что дарят друг другу художники? Так что да, у меня дома много произведений искусства. Даже посуда незаурядная, авторская.
Интерьер достаточно эстетский, но все это очень разностилевое. На стене, напрмер, висит бесценная немецкая гравюра XVIII века, рядом гравюра Анненского — портрет Ахматовой, тут же мой портрет кисти известного художника, другие работы киевских живописцев и графиков — наверное, в смешении стилей тоже есть свой стиль.
Я ведь все в своей жизни оцениваю сквозь призму эстетизма. Даже в пище больше всего ценю красоту.
— Так ваш борщ — произведение искусства?
— Считаю, что борщ умеют варить только моя мама и я. Такого насыщенного, яркого цвета можем добиться только мы. Я другие борщи, конечно, ела. Попадаются и вкусные. Но они не так красивы.
То, что некрасиво, то безнравственно! Поэтому я возле музея сама сажаю цветы, сама их поливаю и пропалываю.
Даже на даче, где никто меня не видит, свой замечательный газон поливаю из красивого шланга в красивых ботах. Шланг подходит под цвет травы, а боты — в разноцветных пионах. Искренне убеждена, что в сад в разное время года нужно выходить в одежде, гармонирующей с обстановкой. Это важно. Это и есть настоящая красивая жизнь.
