«Я, вероятно, один из последних, кто летал над Москвой на воздушном шаре. Это было в 1997 г., а в следующем году полеты над Первопрестольной запретили», — рассказал мне Вячеслав ГАРДАШНИК, вице-президент Федерации воздухоплавания Украины.
«Ну а над Киевом летаете?», — поинтересовался я. «Летал», — ответил мой собеседник и рассказал, что полеты над столицей остались в прошлом: город растет (в том числе и ввысь), появляются новые ограничения, к тому же в Киеве два действующих аэродрома, поэтому аэронавты комфортнее чувствуют себя за его пределами. Однако огорчения у них это не вызывает.
До своего знакомства с Вячеславом Гариевичем я был почти уверен, что с появлением самолетов и вертолетов полеты на воздушных шарах потеряли всякий смысл. Но мой собеседник считает, что это не так:
— Я поднимался в небо на многих летательных аппаратах, но с воздушным шаром им не сравниться. Когда находишься в корзине, то испытываешь труднопередаваемые ощущения. Например, в одном из первых полетов я увидел, как под нами пролетает аист. Еще здорово, когда «протыкаешь» облака или входишь в туман, а потом тебя внезапно встречает ослепительное солнце. Из салона самолета такого не увидишь.
— С чего у вас началось увлечение воздухоплаванием?
— Был февраль 1989-го. Мой товарищ, Костя Листратенко, прочитал в газете, что в Вильнюс привезли воздушный шар, и открылась первая в СССР школа пилотов. И он отправился туда учиться. Я ко всему этому относился скептически. Но в мае поехал в столицу Литвы, где должна была состояться первая в Советском Союзе воздушная фиеста, в которой участвовали 25 шаров. Когда пришел на местное Певческое поле, там увидел, как готовят к старту воздушные шары. С этого началась моя вторая воздухоплавательная жизнь.
Воздухоплаватели и кораблестроители
— И что ожидало вас в новой жизни?
— После Вильнюса решили создать нечто подобное у себя. Костя к тому времени окончил школу пилотов. Какое-то время мы надеялись, что нам кто-то поможет купить или достать шар, но этого не случилось, и мы решили на него заработать. Помогли коллеги из львовской компании «Аэрос». Начали делать аэростаты, на которых размещалась реклама разных фирм и банков. Первые из них поднялись в воздух над Крещатиком в первую годовщину независимости Украины. Еще раньше, в феврале 1992 г., мы купили несколько шаров. А один взяли в аренду у литовцев. Потом к нам присоединились ребята, окончившие школу пилотов, и через несколько лет у нас состоялись первые соревнования.
— Вы школу пилотов тоже окончили?
— Нет. Когда все начиналось, мы решили, что нужно разделить обязанности — кто-то должен летать, а кто-то заниматься организацией. Поэтому я функционер, а не пилот. Хотя летаю регулярно 3—4 раза в год. Поднимался в воздух и как пассажир, и как штурман, и даже пару раз пробовал управлять шаром. Но особого удовольствия от этого не получил. Чаще испытываю эмоциональный подъем, когда какой-то наш проект воплощается в жизнь.
— Как воздухоплаватели выживали в 90-е: экономический кризис в те годы бушевал вовсю?
— Мы были романтиками, причем очень упрямыми. Например, в 91-м начали строить на «Ленинской кузне» деревянный парусный бриг «Киев». Судно должно было получиться большим — водоизмещением 480 т. Планировали в 1992 г. принять участие в регате исторических кораблей, посвященной 500-летию открытия Америки. Не успели, но упорно продолжали строить наш бриг. Правда, так и не закончили его — пришлось, к сожалению, продать. Это время для нас было не самым лучшим в финансовом плане, зато энтузиазма, хоть отбавляй.
— Чего удалось добиться за прошедшие годы?
— Сейчас в Украине 44 шара. На соревнования выставляем 15 спортсменов. В Феодосии есть школа пилотов. Для сравнения: в России 400 шаров и 20—25 спортсменов. В Польше — около 70 шаров и где-то 20 экипажей. Трое наших ребят входят в сотню лучших пилотов мира. Так что, по отзывам западных коллег, мы быстро развиваемся.
— Коммерческими полетами занимаетесь?
— Конечно. Воздухоплавание вещь дорогая — самый дешевый комплект шара стоит 30 тыс. долл. Добавьте к этому транспорт и радиостанцию. Приходится зарабатывать деньги. Обслуживаем корпоративные мероприятия. Недавно, например, хотели устроить свадьбу в воздухе. Жаль, погода помешала.
— Если приходит к вам киевлянин и спрашивает: «сколько стоит полетать?», что вы отвечаете?
— Все зависит от количества желающих и грузоподъемности корзины. Полет на шаре с 2-местной корзиной обойдется в 2800 грн.
— А с безопасностью как?
— Воздушный шар — самый безопасный летательный аппарат. По сути это громадный парашют.
— Вы говорили о корпоративах, а там люди выпивают, иногда много…
— Тут ситуация как с самолетом: очень нетрезвого на борт и в корзину не пустят. А вообще я советую ребятам перед полетом спиртное не употреблять — впечатления будут смазанными и все удовольствие пропадет.
— Как высоко можно подняться на воздушном шаре и как далеко улететь?
— Мы летаем на тепловых шарах. По паспорту они могут подниматься до 5000 м, а наши пилоты — до 4 км. Мировой рекорд — 15 000 м. Что касается дальности, то рекорд СНГ — 320 км.
— У вас есть мечта, связанная с воздухоплаванием?
— Даже две — полететь на газовом воздушном шаре и построенном в Украине газовом дирижабле. Еще хочу, чтобы в 2010 г. в Киеве состоялся чемпионат мира тепловых дирижаблей. Мы уже подали заявку. Другие претенденты — немцы. И, скорее всего, мы у них выиграем.
Археолог хуже инженера
— Вы говорили, что ваша жизнь разделилась на две: до воздухоплавания и после. Чем вы занимались в «предыдущей» жизни?
— Мне было тогда 24 года. Я успел послужить в армии и поработать несколько лет фельдшером на «скорой помощи». Мне, кстати, везло — все, чем я занимался, очень нравилось. Так же было и со «скорой». Потом еще несколько лет хотелось выйти на смену.
— Почему?
— Есть понятие мужской работы. Это как раз о «скорой помощи». За день можно попасть и на убийство, и роды принять. Последнего я боялся больше всего, но пронесло. А все остальное у меня было — попытки самоубийств из-за несчастной любви, аварии и т. д. Но работа очень интересная, особое удовлетворение испытываешь, когда человек, который у тебя на глазах умирал, возвращается к жизни.
— Что вас привело в службу «скорой помощи»?
— Вообще я всегда любил историю. Хотел стать археологом. Но мама настояла, чтобы стал медиком, шутя мотивируя это тем, что «археолог — не профессия, это хуже, чем инженер». Также она говорила о белом халате и медицинской чистоте. Поэтому когда я приходил со смены в совсем не белом халате, ей напоминал об этом.
— Бытует мнение, что работники «скорой помощи» — циники, сидят на станции, чай пьют и на вызовы не спешат. Это так?
— Конечно, в профессии медика есть определенная доля цинизма. Но это обратная сторона профессионализма. Поэтому когда врачу поступает вызов, он уже знает, успеет он доесть свой бутерброд и допить чай или нет. А до этого, может быть, и маковой росинки не держал во рту. Так что по людям надо судить в момент работы — насколько они слаженно и с самоотдачей это делают.
Помню, как в начале 90-х, когда исчезли все лекарства, приходилось ездить в больницу 4-го («правительственного») управления Минздрава, где работали знакомые, и выпрашивать у них медикаменты, которые им были не нужны. Я их всегда носил в кармане, и так поступали многие врачи и фельдшера. Поэтому слова из песни Александра Розенбаума «Есть тревога на лице, есть магнезия в шприце…» очень хорошо передают дух работы «скорой помощи».
— Ну а любовь к истории ушла?
— Нет, почему же. Люблю историю — средневековой Руси, Византии. Очень интересует Русско-японская война и военно-морской флот. Конечно, люблю историю нашего города ведь я представитель уже седьмого поколения киевлян.
Возвращение на Подол
— Ваши предки жили в Киеве еще до революции, дедушки с бабушками много интересного рассказывали?
— Да. Особенно о гражданской войне. У бабушки было двое братьев. Один из них, Яков, в 14 лет убежал на фронт в бригаду Боженко, соратника Щорса. Через год вернулся с винтовкой и в драной шинели. Его выпороли и закрыли на чердаке, но он снова сбежал к боженковцам и воевал до конца гражданской. Погиб в Великую Отечественную. Кроме того, он один из тех троих, кто спасся в Трипольской трагедии. О ней в советское время много писали. В 1919 г. отряд комсомольцев отправили в это село подавлять мятеж атамана Зеленого. Отряд был разгромлен, а всех комсомольцев сбросили с высокой горы в Днепр. Но моему двоюродному деду повезло — он доплыл до другого берега.
А второму брату, Зиновию, пришлось брать Триполье. Точнее — не ему, а матросам. Дедушка рассказывал, что им выдали перед атакой спирт, после чего матросы вразвалочку под огнем молча вошли в село и закололи всех штыками.
Позднее его чуть не расстреляли белые. Дедушка сидел на колокольне Лавры и корректировал артогонь. В какой-то момент он заметил, что остался один и тогда сел на лошадь и поскакал к пристани. Но последний пароход ушел. Тогда он направился домой, на Щекавицкую, — там родилась еще моя прапрабабушка. Спрятали его на чердаке, но туалет был на улице. Когда он отправился туда, кто-то в это время обстрелял патруль белых. Они забежали во двор и, недолго думая, поставили деда к стенке. Но бабушка с прабабушкой выпросили его у офицера за фамильный перстень. У дедушки Зиновия вообще была интересная жизнь — он учился в консерватории, воевал в Первую мировую. Получил два Георгиевских креста. Один вручала вдовствующая императрица Мария Федоровна. Жил в Баку. Учил Муслима Магомаева играть на рояле.
— Вы, как и предки, живете на Подоле?
— Много лет я прожил на Лесном массиве, но сейчас вернулся на Подол. Он, конечно, изменился, хотя остались уголки с еще работающими стекольными и обувными мастерскими, с подворотнями и двориками. Когда сын рассказывает о школе, слышу много знакомого — того, что было у меня или моего отца. Сохранился определенный колорит в парикмахерских, магазинах и жэках, где все друг друга знают. На Житнем рынке очень интересно — всегда можно поговорить, поторговаться. Люблю ходить туда в выходные и пробовать квашеную капусту.
— Но все-таки город изменился очень. Не находите?
— Это проблема всех современных мегаполисов. Мне не нравятся небоскребы в исторической части столицы. С другой стороны приходилось во время полетов видеть вблизи лицо «Родины-матери» — оно ужасное. Но этот памятник стал частью Киева, и мы к нему привыкли. Возможно, с небоскребами произойдет то же самое.
Вообще город пережил и татаро-монгол, и гражданскую войну, и немецко-фашистскую оккупацию. Так что, думаю, Киев и киевляне будут живы всегда.
